Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Автобус в Лондоне

Вот поэтому Бунина и не люблю

Оригинал взят у prilepin в Вся правда
Характерно, что при всём этом "Окаянные дни" Бунина - барскую, социал-дарвинистскую, злобную книжку - многие считают близким к истине описанием р-р-революционной действительности.
Ну, если вся правда - это "Окаянные дни", то и все нижеприведённые цитаты надо принимать за истину.
https://www.facebook.com/photo.php?fbid=1507079562940803&set=a.1396311007350993.1073741828.100009163219445&type=3&permPage=1

Автобус в Лондоне

Кареджи

Самый популярный портрет флорентийцев кватроченто - на фреске Благовещения Захарии Гирландайо в Санта Мария Новелла -

гирл

Любимая игра (подобно рассмотрению, прости Господи, Глазунова с умопомрачительным названием "100 веков") - отгадывать имена изображенных, Вики вам в помощь:

Всего изображено 25 портретных фигур, собранных в 6 групп. Прямо за спиной ангела (слева направо) гонфалоньер Джованни Торнабуони, Пьетро Пополески, Джировламо Джакинотти и Леонардо Торнабуони (отец Джованны). За ними в глубине — Джанбаттиста Торнабуони, Луиджи Торнабуони, Вьери Торнаквинчи, Бенедетто Деи и священник церкви Сан Лоренцо (фамильной церкви Медичи). Под ними на переднем плане — члены платоновской академии Марсилио Фичино, Кристофоро Ландино, Анджело Полициано, Джентили де Бекки. По другую сторону от стены, двумя ступенями ниже — более далекие родственники: Джулиано Торнабуони, Джованни Торнаквинчи, Джанфранческо, Джироламо и Симоне Торнабуони. Под ними полуфигурами молодые управляющие банка Медичи: Фередрико Сассетти, Андреа Медичи и Джанфранческо Ридольфи. Четыре девушки под аркой справа — дочери Торнабуони и Торнаквинчи.

К чему это я? Наконец-то, в очередной приезд в Цветущую, когда в самом городе всё смотрено-пересмотрено - настал черед совершить путешествие к этой самой Академии -

IMG_7366

Даниель Уотерхауз как Брат-2

Вот не знаю, смотрел ли Нил Стивенсон «шедевер» режиссера Балабанова, но эти строки из последней части «Барочного цикла» явно напоминают знаменитое «- Вы гангстеры?» «- Нет, мы русские»:

«… No sooner had she been made fast to my pier than several furry emissaries came down the gangplanks and fanned out into the city –
“Rats?” guessed Mr. Threader.
“Russians” – said Orney».

The System of the World. Book Seven. Currency. P. 432.

Забавно, что главного русского персонажа, активно действующего в первой половине Системы мира, зовут Lev Stefanovich Kikin. Интересно, он к «Кикиным палатам» имеет отношение? ;_))).

Мемуары Элиаде

Вчера в «Фаланстере» совершенно случайно приобрёл вот это:




Перевод Анастасии Старостиной, как всегда, превосходен. Для меня это издание – ещё одна порция аргументов в бесполезном споре о православии Элиаде)).

LOSEV1

Начну, пожалуй, со своих старых заметок о Лосеве.
Согласно афоризму Новалиса, встретив великана, необходимо справиться о положении солнца: быть может, это всего лишь тень карлика. В случае Лосева совет излишен. Сам Алексей Фёдорович стал фигурой почти мифологической, так что известие о его смерти во вполне библейском возрасте С.С. Аверинцев сравнил с древним восклицанием: «Умер великий Пан !»
Как и положено герою мифа, Лосев и его книги становятся своеобразным интеллектуальным полигоном общественных самоистязаний по поводу недавнего российского прошлого. Недалёк тот день, когда из борца с тоталитаризмом (философ всё-таки имел лагерный срок) он превратится если не в идеолога советизма, то уж точно в национал-большевика. Более того, призывы к «делосевизации» античности приходилось слышать уже при жизни философа, а это ещё раз доказывает очевидное - Лосев аккумулирует все типичнейшие комплексы русской интеллигенции.
В самом деле - правильный стиль (своеобразный православный схоласт в модернистской Москве), правильная биография (тот же лагерь, «не печатали»), прижизненные слава и поклонение с посмертным разоблачением. Разумеется, наша работа лишь в очень малой части послужит тому, чтобы развенчать эти мифы. Наша задача иная - не пересказывать что написал Лосев по тому или иному поводу, но показать как он это сделал, раскрыть то своеобразное лосевское «know how», что придаёт его текстам неповторимый колорит.
Наверное, именно подобный метод исследования имел в виду Флоренский, когда писал: «Надо понимать как сделано произведение, в его целом и отдельных элементах, и для чего оно сделано именно так, а не иначе. Тогда ты увидишь, что различные особенности произведения, даже такие, которые сперва могут показаться недостатками, недочётами, капризами автора, на самом деле имеет целевое назначение в целом - для того, чтобы достигнуть наибольшего впечатления в определённом смысле, чтобы дать цельность и органическую связность отдельным частям» (156, т. 4, 60).
Учитывая тот очевидный факт, что в настоящее время наследие Лосева стало источником многочисленных мифологий и толкований, мы должны рассмотреть некоторые его интерпретации, приводящие к аберрации самого взгляда на место Лосева в истории русской мысли. Пытаясь найти непосредственные истоки лосевской мысли, неизбежно сталкиваешься с вопросом рецепции мировой философии в мировоззрении Лосева. Особенно необходимо выяснить проблему степени влияния ранней феноменологии и творчества о. Павла Флоренского на формирование лосевского стиля. Увы, ещё очень многое предстоит сделать для того, чтобы тексты Алексея Фёдоровича перестали быть плацдармом для сведения личных счётов журналистов, неумных политических обвинений и поводом для самоистязаний, а сделались тем, для чего они и предназначены - школой чистой мысли и философского подвига. Мы постарались в этом контексте охватить по возможности полно все черты лосевского мировоззрения - от его чисто научных антиковедческих трудов до художественной прозы. В том и другом - весь космос ранней лосевской мысли отражается также полно, как и в его стихах:
Ум - средоточие свободы,
Сердечных таинств ясный свет.
Ум - вечно юная весна.
Он - утро новых откровений,
Игра бессмертных удивлений,
Ум не стареет никогда

При поистине необозримом количестве работ самого Лосева, увы, мы до сих пор не имеем сколь-нибудь целостной их интерпретации. Авторы, доселе пытавшиеся дать таковую делали это или мимоходом, в контексте работ общего характера (прот. В.В. Зеньковский), или же вписывали её в собственные историософские схемы, нисколько не заботясь об исследовании оригинальности самого явления Лосева. В качестве примера последнего можно назвать книги и статьи С. С. Хоружего, в последнее десятилетие взявшего на себя роль PR-щика причудливой смеси исихастской антропологии, феноменологии французского извода и структурализма тех же корней. Лосеву в этом смысле достаются похвалы, естественно, за имяславие и символизм, но насколько принимается здесь во внимание оригинальность лосевского мировоззрения - большой вопрос. Так, Хоружий пишет: «Соединение классической филологии с философией охватывает, вбирает в себя и целый ряд промежуточных, пограничных дисциплин, античную мифологию и античную эстетику, теорию и морфологию античной культуры, философскую теорию мифа и символа... И с первых же этапов творчества Лосева вся эта обширнейшая область рассматривалась им и реально для него выступала как поле его прямой деятельности. Задачи, которые он ставил и разрешал, затрагивали едва ли не все её главные разделы и темы. Подобный универсализм творчества, разумеется, всегда поразителен; но стоит заметить, что он отнюдь не был уникальным для той культурной среды и эпохи, которыми Лосев был сформирован». В последней фразе что ни слово, то свидетельство о непонимании лосевского феномена. Оставим пока спорный вопрос об отсутствии уникальности, попробуем лучше понять, что означают слова о лосевской «сформированности». Напомним, что античная этика признавала две главные категории - свободу и рабство, различия расовые, национальные не играли особой роли. Человек, подчиненный какой-либо идее, «борец за идею», свободным не считался. Это положение так или иначе интерпретированное, дошло до Средних Веков. Иоанн Скотт Эриугена, комментируя Аристотеля, ввел термины «форма формирующая» и «форма информирующая». Первая образует человека независимого: «Форма формирующая - индивидуальный логос, духовная ось души». Если душа лишена индивидуального логоса или не слышит связи с ним, душу формирует «форма информирующая», внешняя идея, чужая воля, чужое миропонимание. Так неужели после чтения Лосева можно предположить, что А. Ф. следовал некоей внешней идее или чужому миропониманию, не имея чем ответить на вызов «индивидуального логоса»?
Мне возразят - а как же Флоренский и вообще вся философская линия русского «серебряного века»? Вопрос о Флоренском, степени его влияния на раннего Лосева в плане интенциональном и проч. будет нами рассмотрен отдельно. Что же касается «внешней идеи», то на этой почве так же порезвились особо остроумные «лосевоборцы». Мы имеем ввиду известную статью Б. М. Парамонова «Долгая и счастливая жизнь клоуна или А.Ф. Лосев как зеркало русской революции» (37). Борис Михайлович Парамонов ещё со времён «Русской идеи» на Radio Liberti известен двумя своими главными особенностями: нелюбовью и, что гораздо важнее, стилистической нечуткостью к этой самой русской идее (о чём тут вообще можно говорить, если для Парамонова «единственный русский христианский философ» это, простите, Бердяев ?!) и выискиванием в любом явлении культуры фактов для психоаналитической практики. С тех же позиций построена и статья о Лосеве.
Все эти примеры говорят о нежелании выявлять и анализировать внутреннюю логику лосевской мысли именно во взаимосвязи с контекстом общеевропейской мысли. И здесь стоит сказать прямо (помятуя ремарку Хоружего о «неуникальности» Лосева на фоне культуры России начала прошлого века) - Лосев есть первый и пока, увы, последний профессиоанльный европейский русский философ. Мы понимаем некоторую провокативность данного заявления и посему попытаемся объсниться.
Под «профессионализмом», как кажется, следует понимать знание тех особых, пускай чисто технических, приёмов, без владения которыми человек может считаться лишь дилетантом. Для всей предшествующей русской мысли овладение такими приёмами считалось делом скучным и необязательным, более присущим немецкой профессуре. Вспомним реакцию Пушкина (из письма Дельвигу) на начинания «архивных юношей»: «Собрались ребята тёплые, упрямые; поп своё, а чорт своё. Я говорю: господа, охота вам из пустого в порожнее переливать, всё это хорошо для немцев, пресыщенных уже положительными познаниями, но мы...» Далее следуют известные слова о сидении Веневитинова с компанией в яме и обсуждении ими сущности верёвки (письмо писалось после 14.12.1825) вместо того, чтобы с её помощью из оной ямы вылезти.
То, что для поэта «пустое» и «порожнее», называется наличием определённой традиции мысли, имением некоторого каркаса, скелета для живой плоти оригинальной философии. Конечно, это скучно, как и всякое обучение - какой, простите, «скелет», если над миром дольним веет горняя София, а вместо усвоения в тиши Британники неоплатонических понятий куда как интереснее и важнее читать каббалистические и гностические рукописи, после чего сбежать от всякой философской научности во Египет?
В том-то и состоит оригинальность явления Лосева, что сам А. Ф. был именно первым русским философом, а не просто «мыслителем» на различные малообязательные этические, историософские и экклезиологические (в их понимании) темы как все предыдущие эпигоны Соловьёва. Двойной профессионализм - философский и филологический - позволил Лосеву вырваться из тенет «соловьёвского магистериума» и встать на твёрдую философскую почву, не уклоняясь с этого царского пути ни в область неясного и нерешённого псевдометафизических проблем, ни в мертвечину прогрессистских теорий на новый европейский лад (Шпет, формализм etc).
В этой связи совершенно прав составитель антологии русской феноменологической мысли И.М. Чубаров, написавший: «Когда мы сегодня обращаемся к творчеству Лосева двадцатых-тридцатых годов, мы не должны делать вид, что можем просто воспользоваться его терминологическими наработками, восстановив их имманентные связи и пытаясь выявлять на этом основании смысл его учений (...). Не надо даже пытаться понять различения Лосева из них самих, т.е. из того содержания, о котором Лосев говорит в своих бессмертных сочинениях, не просто пересказывать вслед за ним отношения эйдоса и логоса, но добраться до смысла и смысловой связи этих имён-понятий, иметь дело уже с ними... содержание только выражается на письме, но никогда не вводимо к тексту. Оно именно должно быть пережито... Мы поймём не Лосева, а то что понимал Лосев и, уже во вторую очередь (как историки) - как он это понимал» (50, т.2, 307).